Сказ про злобу, жестокость и спесь

368

Годица, девка красивая уродилась, голубоглазая. Но на роду ей счастье перечёркнуто было небесами. Хоть и назвали её именем таким, вроде удачу знаменующим, да всё напрасно.

Как только пуповязница её приняла, так и запричитала, что не судьба дитю счастье в жизни заполучить. А всё из-за того, что изъян в ребёнке имеется.

Вы спросите, да что ж такого в изъяне? Живут счастливо и хромые, и хвостатые. Те, у кого руки не хватает, или у кого она лишняя. Да только, всё оно так, но у Годицы изъян другого характера был. Не понять было, кем больше она на свет народилась, девкой или парнем. И то, и это у неё было. Вначале-то даже отец еёйный посчитал, что сын у него, уж такое там видное хозяйство было. Годимом назвал было. Да только Годим чуть подрос, а у него и черты и характер девичий. А чуть спустя, так и груди пышные пробиваться начали. Ну, где Годим, там и Годица.

Вот только, народ по деревне шептаться начал. Вроде, пацан родился, а каким-то колдовством из него девка получилась. И оно-то вроде всем больше так, для сплетни у колодца, а сторониться начали девку, своим детям запрещали с ней водиться.

Шло время, о старом вроде и забыли уже. Исполнилось Годице шестнадцать, взрослая совсем. Красивая девка получилась. Высокая, пышногрудая. Коса русая до пояса, стан точёный, лицом с первыми красавицами поспорить может. Ну, хоть иногда красавицами в местах наших и кик болотных назвать можно, но это не из того случая. По-настоящему девка красивая получилась. Парни гуськом за ней бегать начали и каждый мечтал, чтоб с ним была. Да и ей самой уже о любви ночами думалось.

Так получилось, что с сыном кузнеца, Чаеном, дорожки их пересеклись. Ну, а на деревне, оно ведь как. Встретились, посмотрели друг на дружку, и вот она любовь. Да там парням и думать то некогда. Шутка ли, на десяток стручков одна девушка. Как говорится, хватай и на сеновал утаскивай, пока другой не утащил.

Складывалось то хорошо всё. На руках носил, подарки делал, о любви говорил. Да только как до того самого сеновала и дошло, тут то всё и открылось.

Ночь тихая, летняя. Сверчки чирикают под луной, метелики в окошки светлые стучатся, а по деревне Чаен бежит голый и орёт, ну как потерпевший. Успокоили его, отпоили, а он то и бормочет, что рукой схватился за то, чего там не должно быть. Удивились люди, расспрашивать давай. Да только парень как в себя пришёл, замолчал как окунь. И слова из него не вытащить. Стал избегать любимую свою.

Может и на этом позабылось бы всё. Да вот только другие парни подначивать Чаена начали. Да и самой Годице проходу не давали. Шутки в след кричали, что вроде лицом она красива, а под юбкой страх такой, что сын кузнеца чуть в обмороке не поседел. А одним днём и вовсе зашутились. У реки втроём приловили девку, да вроде как в шутку просить начали, чтоб юбку задрала, чтоб показала, чего там ужасного такого. Да заигрались, раззадорились на хмельную голову.

На землю повалили, рот зажали. Давай с неё одежду стягивать, да и с себя заодно. Только вот до того, чтоб снасильничать, дело не дошло. Как юбку с девки сдёрнули, да как увидали, что у неё болтается хозяйство. Да такое, что поболе чем у них будет, так враз протрезвели. Свирепыми стали и начали ногами пинать так, вроде убить готовы. Сильно помяли рёбра девке, места живого не оставили. Две луны из хаты не выходила, встать не могла.

Да только и на этом злоключения её не закончились. Чёрная хворь по округе прошла, да кто-то из деревенских с собой в деревню и занёс её. Болеть люди начали, умирать. Кто-то возьми и брякни, что виной всему Годица. Вроде она не только телом своим отвратная, но и мыслями. Не приняла как должное, что за уродство её побили, да вот хворь на жителей и наслала. Видать, ведьма она, а может и что похуже. Да и кто-то упомянул, что ведьмы часто так и бабой и мужиком могут быть. И хоть раньше о таком и не слыхивал никто, все согласились, что так оно и есть. Кто-то даже рассказал, что самому такое пришлось видеть.

А тут ещё и родители, из-за того, что деревенские проходу не дают, на дочь ополчились.

— Лучше бы ты при рождении умерла, или лучше бы я тебя в лес снёс. – заявил как то отец, после того, как мужики на него у изгороди налетели.

— Лучше бы я тебя в утробе вытравила! – кричала мать, вернувшись от колодца вся в слезах. – Одни беды нам от тебя и ничего более.

Обидно девке было, ночами рыдала, да что поделаешь. Чтоб до беды не доводить, ночью тёмной тихо девка встала с кровати, косу себе ножницами отрезала под корень, одёжу отцовскую надела и под защитой темноты огородами из деревни и ушла. Кинулись её утром искать, а её и нет.

Бредёт девка по дорогам день, бредёт другой. Миром любуется, о жизни думает. О том думает, куда податься, да чем заняться. Одними любованиями облаками, да птичками сыт не будешь. Ремесло какое-то нужно. А прервались мысли о будущем тем, что по нужде приспичило. Встала девка на краю дороги, да как мужик нужду справить и решила. Коль природа такую возможность дала, чего не воспользоваться. Да только тут же нашёлся кто-то.

— Эй, парень! – крикнул грубый голос. – Ты чего это наши дороги орошаешь? Да тут и проход у нас платный. Деньги у тебя есть?

Оглянулась Годица, а там двое стоят. На вид, ну разбойники. Быстро нужду справлять закончила, шапку на глаза натянула, да в другую сторону пошла молча. А те не унимаются.

Догнали, путь преградили.

— Ты чего это к уважаемым людям с таким неуважением? – говорит один, что поменьше ростом, да помельче вширь… — Перепутал чего, али важнее нас себя поставил. А ну, Фома, научи желторотого уму-разуму.

Фома напротив, был здоровенной детиной с огромными ручищами. Закатал Фома рукава, ручищи волосатые размял. Одной рукой замахнулся уже, а второй схватил за грудки противника, да застыл. Помял ладонью, помял, да руки одёрнул.

— Ты чего это, Фома? – спрашивает спутник.

— Да вот, Фофан, кажись не парень это. Под рубахой чего-то там у него такое. – отвечает Фома.

— Какое, такое?

— Такое.

— Ну, ты нормально-то сказать можешь?

— Да не могу я. Сам потрогай.

Фофан протянул руку и схватил путника за грудь. Потом протянул вторую руку и тоже схватил. Задумчиво начал мять пальцами. Испуганно одёрнул руки тогда, когда звонко получил по пальцам тонкой ладонью.

— Твою ж в слона. Так это-ж баба. – завопил Фофан.

— Вот и я говорю, баба. – угрюмо промямлил Фома. – Маменька узнает, высечет.

— Что ты говорил? Ты сказал, что там у него такое. – срывая голос заорал Фофан.

— Такое. Маменька ругает сильно, когда я такое титьками называю. Ой, маменьке не говори.

— Так и что мы делать теперь будем? – Фофан начал ходить кругами, нервно заламывая себе пальцы.

— Маменька говорит, что девок обижать нельзя. И в беде бросать нельзя.

— А мы и не обижали. Мы то думали, что парень это. Ну, ошиблись. А она сама и виновата, что ошиблись. Нечего как парень до ветра ходить. А значит, не считается. Не обижали мы её. Пущай своей дорогой шагает, а мы своей.

— А если она расскажет? – Фома осторожно попытался заглянуть в лицо, скрывающееся под шапкой.

— Расскажу. Как есть расскажу, что два мужика здоровых девку беззащитную лапали. А потом в беде бросили. Одну, на дороге, голодную. – резко выпалила Годица, а сама со страха чуть чувств не лишилась.

— Так мы же не нарочно. Правда, Фома? Не нарочно же. Ну, пожалуйста, иди своей дорогой. Маменька узнает, она нам задницы прутом берёзовым исполосует так, что в баньке не присесть будет. – залепетал Фофан.

— И снасильничать угрожали, если сама не соглашусь под вас лечь! – ещё раз рявкнула Годица и почувствовала, как сердечко от такого нахальства её само сильно удивилось и чуть было не застыло.

— Да не было же такого. Ну, ведь не было. Ну, чего ты? Хочешь, я тебе монету дам? Забудем и разойдёмся мирно. Ну не губиииии. – Фофан упал на колени перед девкой, обнял её за ноги и в мольбах прижался щекой. Затем замолчал, потёрся той самой щекой о девку и, отпрянув назад, испуганный уселся в лужу.

— Там, там… — бормотал он.

— Ты чего, Фофан? – Фома попытался поднять брата.

— Там у неё…, у него…, такое.

— Такое? Что там такое?

— Такое. Лучше не трогай.

— Вот что, разбойники с большой дороги! – осмелев девушка подняла с глаз шапку и сделала шаг в сторону братьев, заставив тех попятится. – Коль не хотите, чтоб до матушки вашей молва дошла, что вы девку за титьки трогали. Коль не хотите чтоб по округе разнеслось, что вы парню о хозяйство щеками тёрлись. Ведите меня к матушке своей. Коль вы так трясётесь перед ней, что девку обидели, знать женщина она порядочная.

— Да я-то не тёрся… — возмутился Фома.

— Ой, люди добрые, а чего я сейчас расскажу… — закричала на всю округу Годица.

— Ладно, ладно. Тёрся. – залепетал Фома озираясь вокруг и стыдливо прикрывая лицо ладонью, будто рядом кто-то был ещё.

Все трое шли по дороге. Братья топали чуть впереди, перешёптывались и украдкой оборачивались на свою спутницу. В какой-то момент их шёпот стал громче, перерос в спор. Фофан, тот, что поменьше, о чём-то настаивал и объяснял брату, почему сделать этого сам он не может. Фома ничего не объяснял. Выслушав пламенное шептание брата, он просто помахал у него перед носом огромным кулаком.

— Ладно. Понял. Я спрошу. – тихо пробормотал Фофан и, обернувшись к спутнице, сбавил шаг.

Поравнявшись с девушкой он осторожно заглянул ей под шапку. Голубые глаза на чумазом лице, на котором были застарелые синяки и запёкшаяся рана на разбитой губе, не очень подходили к образу.

— Так, эм, ты всё-таки девица? Или ты парень? – несмело спросил Фофан.

— Я и сама не знаю. Наверное, больше всё-таки девица.

— А большой как у парня. – задумчиво протянул Фофан, но быстро поправил себя. – В смысле рост. Рост у тебя, как у парня. Вон ты Фоме по росту почти равная. А откуда ты?

— Деревня у стрижиного откоса. Знаешь такую?

— А, стрижиный откос, оттуда. Нет. Не знаю. И что, там у вас все вот такие, ну, со всем. Ну, и с тем, и с этим?

— Не знаю. Наверное, только я такая уродилась.

— Понятно. А у тебя, эм, ну там. Только он? Или она тоже есть?

— А вот сейчас до вашей маменьки дойдём, я ей всё и расскажу.

— Всё, всё. Больше никаких таких вопросов. А звать тебя как? Это же можно спросить?

— Звать меня именем моим можно. А родители меня Годицей назвали.

— Годица. – протянул Фофан. – Красиво. В наших краях таких имён не встречалось.

— В ваших? Так откуда вы?

— Мы издалека. С зимних лесов. – обернулся Фома.

— Тихо ты! Что маменька говорила о том, что нельзя всё незнакомым рассказывать? – зашипел Фофан.

— Так мы же знаем, как звать её. И она знает, как нас звать. Значит познакомились. Я так считаю. – ударился в рассуждения Фома.

— Считает он. Много ты считаешь в последнее время. Ты считал, что парня, что до ветра на дороге пошёл, обобрать легко. И к чему мы пришли по твоим расчётам? – пробормотал Фофан. Сорвав колосок, он зажал его зубами и замолчал.

Дорога была недальняя. Троица свернула в лес. Пробравшись через заросли крапивы и колючего кустарника они оказались в лесном полумраке. Под ногами дышал мягкий лесной ковёр, вокруг пищали комары.

Тянется тропа, извивается, да как нарочно, то тут, то там расходится. Где в две, а где в три стороны. А братья всегда правую выбирают. Долго шли по лесу, да упёрлись в сопку крутую, шиповником заросшую. Вокруг пошли, да у камня большого братья палками ветви кустарника раздвинули, а там проход узкий. А за ним долина небольшая, прямо внутри сопки той.

Смотрит девица, а все тут для жизни есть. И дом, и баня, и курочки землю лапками гребут. Свинки в луже спинки под солнышком греют. Огород не хитрый разбит, кустарник ягодный, груши.

— А какая она, матушка ваша? — спрашивает девка.

— Она у нас самая добрая, сам любящая, смелая, справедливая. Никогда нас даже словом за зря не обидит. — только и успел произнести Фома, как откуда-то из-за хаты послышался бабский голос.

— Это где ж вас, скотины вы безродные, пупки козлиные, бездельники, дурь носила. Ну все, готовьте задницы! Сечь буду! — из-за хаты выбежала некрупная женщина с розгой в руке и что безумная кинулась на братьев. Однако, увидав нежданного гостя, она остановилась и опасливо огляделась по сторонам. — А это что ещё такое?

— Прости, матушка. Пришлось нам привести в дом наш гостя, хоть ты и запретила. — опасливо посматривая на розгу залепетал Фофан.

— Пришлось? Силой вас заставили? — женщина замахнулась.

— Заставили. Иначе грозилась она рассказать, что мы ей титьки мяли. Только не наказывай… — Фома жалостливо смотрел сверху вниз на мать.

— Ой дурак. — прошептал Фофан и закрыл уши руками.

— Это как бы она рассказала, если бы вы её не привели?

— И я дурак тоже. — утвердительно прошептал Фофан осознав, что сама девица дорогу найти бы не смогла.

— Стойте, так это девка, что ли? — женщина сорвала с Годицы шапку и посмотрела ей в глаза. Девушка смотрела на женщину, на розгу в её руке и не знала чего ждать. — Так это вы девке синяков наставили, ещё и за грудь ручищами своими грязными хватали. Ну, я вас сейчас. — матушка размахнулась и приготовилась ударить прутом Фофона.

— Не они это! — закричала девка. — Не били они меня. А руками потискали, так-то я сама виновата, парнем прикинулась.

— Не они? Ну тогда ладно. — присмирела женщина. — Но за то, что грудь девичью словом постыдным назвали, ужина вам не видать, пока свинарник не вычистите! – она замахнулась розгой и, что есть силы, стеганула Фофана по заду.

Годица сидела за столом, ела вкуснейшие в своей жизни щи, которые хозяйка называла супом, и рассказывала о том, что с ней произошло. Не упустила она и момент встречи с братьями, дважды повторив, что намеренно руки они не распускали.

Мать Фомы и Фофана оказалась очень милой и гостеприимной. Уже не молодая, но ещё и не старая. Некрупная, но очень крепкая и даже красивая. Она мало была похожа на местных. Мощные скулы, почти белые волосы, но это была не седина, зелёные глаза. Разрез глаз был очень необычным. Казалось, что женщина немного прищурилась. На левой щеке был старый шрам, будто от пореза. Однако, её он не портил. Скорее наоборот, делал более выразительной. Звали её Киярой.

Как с трапезой было покончено Кияра велела Годице следовать за ней в баню. Сыновья как раз истопили.

Пока хлопотала хозяйка, вещи носила, девушка быстро разделась в предбаннике и, забежав в парную, встала у стены прикрывшись веником. Кияра разделась и вошла следом. Годица не могла упустить, что у той все тело было в старых шрамах. Многие из них выглядели так страшно, что было удивительным, как она выжила.

— А ну, откинь веник. Гляну я, что за там уродство у тебя такое, что мужики на тебя руку посмели поднять. — велела хозяйка. — Ну и? Красивое девичье тело. Кожа ровная, изгибы точёные. Ну а то, что ко всему, что на месте, ещё и придаток имеется, так что теперь, не жить? В ваших местах с хвостами родятся люди, что человеку точно лишнее и бесполезное. А это пустяк, а то и подарок. Там, откуда я родом, подобные тебе встречаются. Не постоянно, но и не редкость. В утробе мамкиной будучи, ты до конца решить не смогла, кем родиться тебе. Ну, так, жить с этим можно. Да и мужика найти можно, кому неважно это. Ты, главное, тех сторонись, кому такое нравится. Вот они дурные. С ними семьи не построить. Ты же, о семье думаешь? Мужики тебе интересны?

— Да я сама ещё и не знаю. Был у меня ухажёр один. Когда обнимал, целовал, на ухо слова добрые шептал, у меня тут щекотало. – девушка положила руку себе на живот. – А вот когда девочки в реке купались нагими, друг друга илом в шутку пачкали, а я подсмотрела не специально, другое чувство было. И он вырос. – она стыдливо показала глазами вниз.

— Знать ещё и рабочее всё. Да уж. Сколько живу на свете, а всё удивляюсь. Мир у нас вроде и один, да и люди везде одинаковые, а как по-разному к ближним относятся. Тебя за это в твоей деревни побили, погнали. А в наших краях тебя бы подарками осыпали. – покачала головой Кияра и жестом велела Годице ложиться на полок. Распарив веник, она погоняла его по воздуху и начала хлопать им девку по спине.

– Такие, как ты встречаются, но не так, что бы очень часто. Отец мой, он из мужей учёных был, всё путь по замёрзшему морю искал на другую землю, да и сгинул где-то там, про таких так говорил. Будто, когда обычные люди совсем плодиться перестанут, такие вот, как ты, род человеческий и продлят. Видишь ли, как уж у тебя, я конечно не знаю, но в наших краях такие девки, или парни, поди да разбери, большой ценностью обладают. Вот не может баба брюхатиться. Хоть пять, хоть десять мужиков у неё было, а всё одно. А с такой как ты одну ночь проведёт и всё, луну спустя полощет её уже. Да и сами девки, такие как ты, плодовитые очень. Нечета простому люду.

— А твои края, где это? И почему ты не там? – поинтересовалась Годица.

— Мои то? Мои края далеко. В землях, где зима такая суровая, что как тут в исподнем по нужде до места отхожего не выбежать. Зато лето там жарче. Живность другая там у нас, слоны мохнатые по лесам бродят. Да ты и не знаешь, что это такое. Вот тут вы деревнями обособленно живёте, хуторами. Каждый сам за себя. А в наших краях мы племенами живём. В одном племени много деревень может быть, и все подчиняются шаману. А не там я, а тут, да вот, из-за сыновей.

— Мааам, — послышалось протяжное под банным окошком. – мы свинарник вычистили. Можно нам поесть?

— Вот ещё. Вы там в дерьме по уши извалялись и за стол хотите? К ручью ступайте, помойтесь. Мы как выйдем, попаритесь, а потом и за стол. – велела Кияра.

— Сурова ты с ними очень. – улыбнулась Годица.

— Ну а иначе нельзя. Не хочу, чтоб в отца пошли. Умом они не шибко вышли, а сил и глупости хоть отбавляй. Фофан то ещё так, серединка на половинку, а Фома хоть с виду и добрый, недалёкий, да только от отца в нём бесноватость сидит. Если себя потеряет, дел таких натворит. – Кияра вздохнула. – Оттого и тут мы.

В печи трещали паленья. Плеснув воды на каменку Кияра присела на полок и легонько хлопая себя веником начала рассказ.

— Когда батюшка мой сгинул, матушка недолго без него прожила. Осталась я одна. Взял меня в жёны сын шамана. Здоровый мужик, воин, охотник. Была я у него четвёртой женой. Но так, больше как игрушка, как подстилка, когда приспичит. Никакой любви там или чувств и искать не следовало. Пришёл, дело своё сделал, побил. Если злой, то просто побил, высек, а то и ножом полосонул. Ну, уж и не знаю, как я смогла, да двоих сыновей принесла ему. Фофана сперва, а к следующей зиме и Фома народился. Думала, что изменит чего. Две жены его вовсе так и не смогли приплод принести, а у одной только один сын, да и тот дурак. Скакал на палочке, по деревне целыми днями за мухами гонялся. Толи от того, что жена эта мужу моему кровной родственницей была, а может и от того, что сам он изъян в себе имел. Очень уж ярость в нём просыпалась быстро, на месте на пустом.

— Так вот, как узнала та баба, что я второго родила, так и озлобилась. Других жён вокруг себя собрала и проходу мне давать перестали. Да только, жизнь кипит, движется. Мои пацаны подрастать начали. Получилось так, что сын той бабы, что на десять годков старше Фофана был, задираться начал. Да Фофан мой, может и не крупный для наших мест, но отпор дать смог. Осерчал тут дурень, в хату к себе убежал в слезах, да вернулся с копьём отцовским и на Фофана кидаться. А тут и Фома подоспел. Копьё то вырвал, о коленку как тростину переломил, да ярость свою на этом не сдержал. В горло ударил дурака, тот захрипел и к Кондратию, как у вас тут говорят.

— Ну, баба та мужу и нажаловалась. И не столько обида была, что сын умер, она его не любила и сама разок утопить пыталась, сколько злость, что восьмилетка неразумный одним ударом девятнадцатилетнего лба завалил. В наших местах то это возраст воинов опытных. И всё она по деревне трубила, что сынок её просто силы копит, чтоб великие подвиги совершать. А тут вот получилось как, что всей деревне на посмешище.

— Я сыновей в хату спрятала. Затаились. А вечером муж прибежал в ярости. Фофана об косяк головой швырнул, Фому схватил и душить начал. Кричит, что с ним покончит и за нас возьмётся. Подбежала я сзади, нож с ремня его поясного сдёрнула, та его же ножом ему под череп и вогнала. Быстро пацанов собрала и той же ночью мы бежать. Благо, лето было.

— Только вот, даже не знала я куда бежать мне. Шаман не простит такого. Пустит погоню. Да повезло нам. На одном дворе постоялом колдуна встретила. Выведал он у меня всё про беду мою, да сделку предложил. Я под него лягу на ночь одну, а он нас с детьми отправит туда, где не найдут нас даже самые прославленные воины из племени нашего. Так и случилось.

Посадил он утром нас на великую черепаху. Зверь это такой огромный, что на панцире его деревья растут. Этот зверь по миру бродит. Странствуют на нём ищейки колдунов, что кровь молодую отыскивают и молодых колдунов к себе в крепость отвозят. Долго мы с ними путешествовали, да вот привезли они нас в эти леса, тут и оставили. Колдун мне тот приметы дал, как место это найти. Мало тут чего было, разрушено всё временем. Ну, ничего, с сыновьями подняли. А как постарше они стали, так разбойничать по дорогам начали.

Тут то, у вас, разбойники, всё равно что у нас торгаши. Никого не удивляет, никого не беспокоит и не пугает. Бывает, конечно, заиграются и ограбят кого по-крупному. Но я им спуску не даю. За такое наказываю. Розги не жалею. А коль девку какую обидеть вздумают, только в мыслях, так высеку так, что луну сидеть не смогут. Знаю я, что натуру отцовскую перенять могли. Да пусть лучше меня боятся, как огня, пусть ненавидят, чем баб за людей не считают. Да и мужиков им я не сильно разрешаю бить. Так, коль слишком кто выгибается.

— Мааам. – протянулось в два голоса под окошком. – Мы в ручье помылись, замёрзли. Можно нам в баню?

Кияра и Годица, завернувшись в простыни вышли из бани. Перед глазами девки возникла необычная картина. Фома и Фофан стояли голыми перед баней и тряслись от холода, постукивая зубами и шлёпая посиневшими губами. Казалось, что и они не ожидали увидать перед собой румяную девку в одной простыне. Фофан смутился и закрыл руками срам.

Фома тоже смутился, но видимо перепутал что-то и обеими ручищами зажал свой пупок.

Время шло. Годица осталась жить в семье Кияры. По хозяйству помогает, за огородом следит, свинкам спинки чешет. Братья к ней хорошо относятся, только вот руки на расстояние держат. Даже по дружески по плечу похлопать и то лишний раз опасаются. Но, когда мамка не знает, берут с собой девку на промысел свой.

Бывает, затаятся Фома и Фофан в кустах, а Годица по дороге бредёт в платье красивом, вроде гуляет. Завидят торговцы пьяные, что с базара возвращаются, девку одинокую, ну и давай домогаться. Начинают деньгами козырять, товарами дорогими. А тут как из-под земли два лба здоровых и появляются с дубинками наперевес. А ну, мол, чего к сестрице пристали? Зубы в ладошках давно не перебирали. Ну, мужики сразу на попетую, вроде не приставали, а просто девушке красивой подарки хотели сделать. За так, за глаза красивые.

Ну, братья и дают понять, мол, коль хотели подарки сделать, так делайте и радостные ступайте дальше, своей дорогой.

Обратно в своё место тайное возвращаются, обождут, пока Годица переоденется в кустах в простое, да тихонько домой, пока маменька не подловила. А та, ну как назло, с розгами уже и затаилась. Сечь не сечёт сыновей, но отругает. Мол, негоже девку в дела свои бандитские завлекать. А ну, как случится чего? Но, сама-то рада. Знает, что при девчонке не станут они сильно разбойничать, людям лица мять не будут. А знать и беды на голову свою по глупости не навлекут. Так три лета и три зимы и прошло.

Да случилось так, что занемогла Кияра. Поутру яйца в курнике собрать пошла, да там и опустилась на землю. Сидит, рывками короткими отдыхивается, да за сердце держится. В хату занесли, на постель уложили, вроде и отпустило. Отшутилась она, дескать просто съела чего не свежее, сыновей успокоила. Только Годица не поверила ей.

Начала девка расспрашивать мать свою названую, а та и рассказала, что болезнь её застарелая терзает. От мужа досталась, когда бил её. Когда о себе да напомнит, но не шибко. Да только в этот раз сильно прихватило. Видать, первые предвестники того, что сам Кондратий к себе на постой приглашает. Знахарку бы какую, а лучше врачевателя, да только где ж взять.

Тем же вечером, как все спать улеглись, собралась Годица в дорогу. Письмо и матушке и братьям оставила, дескать, чтоб не волновались. Что ненадолго она. Сходит до ближайшей деревни, что в одном дне пути всего, поспрашивает, авось врачеватель какой и найдётся. Тихой сапой из хаты вышла и к ночи уже на дороге была.

Идёт, да только страшно ночью всё. Где птица ночная голос подаст, где топырь полем пробежит, жути наведёт. А тут ещё и туманы опустились. Клубятся по полянам, деревья окутывают, жути нагоняют. Ночь, хоть и не тёмная, а всё одно страшно. Да не так страшно было, как стало. Как из пустоты топот раздался громкий, вроде стадо слобней диких мчится, вот-вот затопчет. Отскочила на край дороги девка, присела и глаза закрыла. А ну, как не заденут её. Только топот тот затих.

— Эй, смотри-ка Буйка, баба. А мне издалеча казалось, мужик идёт. Совсем старым стал, видать. Красавица, ты чего тут по ночам шастаешь? Коль не мрак ты, так опасны прогулки такие. – голос был мягким и приветливым. Девушка обернулась и чуть не оступилась

Загрузка...